Евгений Труш (trushzhenik) wrote,
Евгений Труш
trushzhenik

Обреченной рвоты непокорный пульс

                                                                                                                Лицей Пастера
                                                                                                                Париж, бульвар Инкермана, 21
                                                                                                                Жан-Полю Сартру

Привет, Жан-Поль! Некоторое время назад прочитал твою славноизвестную «Тошноту». И так мне в процессе чтения захотелось тебе возразить, что удержаться от написания сего письма я никак не мог. Когда дочитал, мои возражения конечно утратили смысл в основной своей массе, но желание написать все равно не исчезло. Мыслей рой. Да ты, как и любой уважающий себя мыслитель, наверное, подобного эффекта и добивался, когда сочинял. Так что сейчас вот пишу тебе из своего 2017-го в твой 1938-й с одной единственной целью – пристроить этот рой на пасеку тех, кому он покажется интересным, а самому освободить место для следующего.

Ничего, что я на «ты»? Мы с тобой сейчас примерно одного возраста, и ты еще не всемирно известный мастер философии, а обычный ее преподаватель. И к этикету и всяким другим почитаниям, насколько я знаю, ты скептически относишься, считая их угнетателями личности. Так что я вряд ли покажусь тебе невежливым. И это хорошо.
Знаешь, Жан-Поль, в отличие от тебя, читающего по 300 книг в год, я особо мудрые книжки начал читать сравнительно недавно. Вернее, я и раньше их читал, но не так осознанно и целенаправленно. Об их мудрости и возможности применить их идеи к собственной жизни я особо не задумывался, лишь бы время с книжкой приятно проводилось. Цель в тотальном чтении философской литературы появилась только тогда, когда при прочтении подобных сочинений рука за карандашом сама стала тянуться, чтобы выделять фрагменты, вызывающие интенсивный всплеск дофамина в организме. Я окончательно перестал сомневаться в том, что наибольшая концентрация мыслей, вызывающих у меня подобный восторг, как раз в философской литературе и сосредоточена.


Так что к прочтению твоей широко почитаемой в узких кругах «Тошноты» и к встрече с будоражащими сознание мыслями, свой карандаш и чистый лист разума я конечно подготовил. Тем более, что он в этом вопросе был чище некуда, ведь о твоей жизни, творчестве, общественно-политической деятельности я совершенно ничего не знал и узнать особо не старался ввиду отсутствия необходимого интереса. Знал лишь, что ты известный писатель-философ (да, скоро газетчики будут следить за каждым твоим шагом) и что «тебя» прячет под подушкой юный поклонник «Аквариума», мечтающий научиться на ситаре играть. (Не обращай внимания, о нем лишь через полвека у нас споет некто Чиж с компанией в своем симпатичном «Автобусе».) Я также ничего не подозревал о существовании такого миропонимания, как экзистенциализм и, соответственно, не имел возможности примерить его к своему мировоззрению. «Тошноту», получается, первой и примерил. Лови смерки!

«Так, роман в виде дневника – значит структура есть и должно быть все по полочкам, как мне нравится» – воодушевился я с самого начала. Я представляю, как ты сейчас улыбаешься с того, насколько лихо я обмечтался. Тут же, в самом начале, я воодушевился еще раз, встретив очень понравившиеся слова по поводу ведения дневника:

«Дневник, по-моему, тем и опасен: ты все время начеку, все преувеличиваешь и непрерывно насилуешь правду.»

Сильно сказано, как по мне. Если вести дневник ради ведения дневника, как зачастую в нашем детстве-юности и происходит, то так оно и получается. Я на своем первом месте службы более трех лет был вынужден вести в блокноте ежедневный учет выполненной работы, как того служба требовала. Ты, Жан-Поль, даже себе не представляешь насколько это непрерывное насилие над правдой было извращенным.

Для меня интересная в общем мысль. С твоего молчаливого согласия, я в завершении письма позволю себе еще раз к ней вернуться. И раз уж я встретил ее уже на второй странице твоего романа, моя губа невольно начала раскатываться для получения ей подобных. Немногим далее я встретил еще одну. О лице:

«Это отражение моего лица. В такие гиблые дни я часто его рассматриваю. Ничего я не понимаю в этом лице. Лица других людей наделены смыслом. Мое — нет. Я даже не знаю, красивое оно или уродливое. Думаю, что уродливое — поскольку мне это говорили. Но меня это не волнует. По сути, меня возмущает, что лицу вообще можно приписывать такого рода свойства — это все равно что назвать красавцем или уродом горсть земли или кусок скалы.»



«Совершенно верно! Ибо негоже в человеке оценивать то, на что он повлиять не может. Лица мы себе не выбираем, только маски» - так я себе думал, когда читал это. Не ведал я, что далее мне придется встретить такие описания лиц и тел, что у самого при этом лицо начнет подергиваться. Но обо всем по порядку.

В общем, Жан-Поль, как не трудно догадаться, углубляясь в чтение, я очень скоро начал наблюдать закат своей губы, как насчет структурированности изложения, так и по поводу наличия мыслей, вызывающих во мне внутреннее «Вау!». И, читая далее, я очень скоро попал в состояние, суть которого ты сам поместил на одну из страниц:

«Мартышкин труд: перед глазами у меня была книга, но мысли все время возвращались в кафе «Мабли».

Да, до определенных пор мои мысли были где угодно, но не в дневнике твоего персонажа. У многих твоих потенциальных читателей точно такая же ситуация складывается. И многие из-за этого посреди романа свое знакомство с твоим творчеством и прекращают. Сам посуди: «Тошнота» считается самым известным из твоих художественных сочинений. (Да, Жан-Поль, так будет, уже в этом 1938 году она в твоей стране станет «Книгой года».) Но неискушенному читателю в нем очень тяжело что-то понять, тема и идея изначально не прослеживаемы, сюжета как такового нет, в нем практически ничего не происходит. Описывается лишь сплошной поток сознания центрального персонажа, его пестрые мысли и мнения, которые, во-первых, часто и резко сменяются, так что попробуй отследи, а, во-вторых, по сути своей они воспринимаются не иначе как вялотекущая шизофрения. (Тебе пока данная «болезнь» тоже неведома, ее только через пару десятков лет у нас придумают специально для диагностирования советских диссидентов.) При таком чтении закономерно возникает внутренний вопрос: «зачем мне это все?» и приходит ощущение потраченного впустую времени. В итоге оставшаяся часть «Тошноты» и остальные твои сочинения откладываются до «лучших времен» в лучшем случае.

Но, как ты, Жан-Поль, понимаешь, раз уж я тебе пишу, значит меня от преждевременного прекращения нашего знакомства все-таки что-то сдержало. Во-первых, интерес теплился мыслью: «Ну к чему-то же ты клонишь, в конце концов». Во-вторых, я поймал себя на том, что если я какого-то «Вау!» от сего творения ждал, а оно не пришло, значит может не надо было ждать, тогда бы и воспринималось все по-другому. Тут опыт знакомства с творчеством Пелевина помог (славный писатель, примерно через полвека начнет творить). Я изначально от него тоже чего-то своего ждал и не получал, пока не перестроился и внутренне перестал его творчество с чем-то себе знакомым сравнивать. Удовольствие от чтения в итоге получилось, и не слабое! Он, кстати, в одном из своих сочинений тебе, Жан-Поль, отдаст должное. У него в аудиоверсии романа «Шлем ужасов» будет изображен некто Sartric, которого постоянно тошнит, прикинь!

А главное, Жан-Поль, что удержало мои глаза на твоих страницах – это все-таки мысли. Но не те мудрые сентенции, которых я ожидал, а те, которые у твоего героя возникают, когда он, мучающийся своей постоянной тревожной раздраженностью, что-то или кого-то воспринимает. Даже не сами его мысли, а то, с какой «нежностью» и «трепетом» они тобой оформлены. Я уже выше упомянул слова о лице, которые мне понравились. Мысли мсье Рокантена об остальных наблюдаемых им лицах и их владельцах тоже чудесны, только совершенно с другого аспекта.



Вот твой Антуан наблюдает за картежниками:

«Зубы у него гнилые. Красная рука принадлежит не ему, а его соседу, молодчику с черными усами. У этого усача громадные ноздри, таких хватило бы накачать воздуха для целой семьи, они занимают пол-лица, а дышит он ртом, при этом слегка отдуваясь. Еще с ними сидит молодой парень с песьей головой. Четвертого игрока я разглядеть не могу.»

Четвертому, видимо, очень повезло, что наблюдатель его не смог оценить.

«Это голос моего соседа, разваренного старика. Щеки его фиолетовым пятном выступают на коричневой коже стула.<…> Но парень с песьей головой улыбается. Краснорожий игрок, склонившись над столом, следит за ним снизу, готовый к прыжку.»

Подобные бодрящие портреты вызывают улыбку и внимание к тексту возвращают. Кто там у нас еще? Ага, официантка:

«Я уставился на ее громадные щеки, которым не было конца и которые убегали к ушам. На щеках, во впадине под выступом скул особняком розовели два пятна, и, казалось, они изнывают от скуки на этой убогой плоти. А щеки все убегали и убегали к ушам, а Мадлена улыбалась.»

Самоучка:

«Задохнувшись, он выдвинул в мою сторону свою огромную ослиную челюсть. От него несет табаком и стоячей водой. Его прекрасные блуждающие глаза блестят, как огненные шары, а редкие волосы обвели череп запотевшим венчиком.»

Потрясающая внешность! Но этот парень у тебя не только цыплячьей шеей, лошадиными скулами и гнилостным дыханием выдающийся, он еще в своей тяге к постижению знаний в алфавитном порядке уникален:

«От трактата о жесткокрылых его бросает к теории квантов, от исследования, посвященного Тамерлану, к католическому памфлету против дарвинизма, но это его нимало не смущает.»

Ну да, главное, чтобы книги по алфавиту стояли. Сейчас он на букве «L» и до конца азбуки и завершения самого полного в мире самообучения осталось примерно шесть лет. Класс!  Готовая реформа в образовании.

А еще библиотекарь харизматичный:

«К нам приближался маленький злобный корсиканец с усами тамбурмажора. Он часами прохаживается между столиками, громко стуча каблуками. Зимой он отхаркивает мокроту в носовой платок, а потом сушит платки на печке.»

Все правильно, потому что подсушенный хрустящий платочек гораздо комфортнее использовать, чем липкий и хлюпающий. И так ты, Жан-Поль, практически со всеми, кто твоему лирическому герою встречается:

«В городском саду на той же скамейке я увидел человека в пелерине: между двумя пунцовыми от холода ушами белело громадное мертвенное лицо.»

«Открытый рот женщины напоминает куриный зад.»


Если даже на внешности людей внимание не акцентируется, оно сосредотачивается на их действиях, но с той же «заботой» и «любовью».

Старушка возле памятника:

«И вижу старую даму, которая боязливо выходит из-под аркад галереи и упорным, проницательным взглядом рассматривает Эмпетраза. Вдруг, осмелев, со всей скоростью, доступной ее лапкам, она семенит через двор и на мгновение застывает перед статуей, двигая челюстями. Потом улепетывает — черное пятно на розовой мостовой — и исчезает, юркнув в щель в стене.»

Привередливая дамочка в пивной:

«…и теперь женщина кокетливо сплевывает косточки в чайную ложку – словно кладет яйца.»

Или старики, заказывающие себе традиционную трапезу:

«- Мариэтта, малышка, кружку пива без пены и кислую капусту.»

Восхитительный натюрморт, сразу же слюнки потекли. А еще бы рюмочку коньячку, да свежим кабачком закусить, ну или стаканчик глинтвейна с чесноком... Ммм!

Я уж было подумал, что ты на своем герое решил проверить, как будет выглядеть последняя стадия мизантропии. Так нет же, к себе у Рокантена отношение не лучше:

«Я знаю, мне хватит четверти часа, чтобы дойти до крайней степени отвращения к самому себе.»

«Я отрываюсь от окна, бреду, шатаясь, по комнате; влипаю в зеркало, смотрю на себя с омерзением — еще одна вечность.»


Кхм! Ему сама жизнь и все живое не нравится?! Так неживое тоже особо удовольствия не доставляет. То глупая и противная кхмерская статуэтка попадется на глаза, то обычная пивная кружка внушает необъяснимый страх, то книжные стеллажи в библиотеке какие-то туманно шаткие, то двери домов пугают возможностью открыться сами собой, то галька на берегу:

«Это было какое-то сладковатое омерзение. До чего же это было гнусно! И исходило это ощущение от камня, я уверен, это передавалось от камня моим рукам. Вот именно, совершенно точно: руки словно бы тошнило.»

И нематериальное тоже является причиной несварения мозга:

«Мысли - вот от чего особенно муторно... Они еще хуже, чем плоть.»

Все наблюдаемое, обоняемое, осязаемое, живое, неодушевленное, явное, воображаемое, временное, привычное, прошлое, будущее – всё вокруг, за кругом и внутри его центра вызывает рвотный рефлекс, причем постоянный и усиливающийся! «Почему? Что ты хочешь этим показать? Так ведь не бывает!» - думал я.



С этими внутреннеми вопросами, я измученный дополз до описания событий третьего понедельника. (Кстати, я сразу забыл тебе сказать, что с первым понедельником в дневнике что-то не то - он датирован 29 января 1932 года, а за ним идет вторник 26 января... Ах да, извини, я опять пытаюсь найти логику.) И с момента, когда у мсье Рокантена случилось полное засорение мыслепроводов и окончательный заворот извилин, плотность этого ментального абсурда снова держит мои глаза широко раскрытыми, а губы - растянутыми в улыбке:

«Только не мыслить... Не хочу мыс­лить... Я мыслю о том, что не хочу мыслить. Потому что это тоже мысль.»

«...я не мыслю, стало быть, я - усы.»

«...касаться цветущей влаги подмышек...»


«И еще из ран потечет сперма, медленно, вяло потечет смешанная с кровью спер­ма, студенистая, теплая, в мелких пузырьках.»


В общем, Жан-Поль, для меня, погруженного в этот «веселый» концентрированный хаос, некоторое понимание сути происходящего начало проясняться и мой внутренний знак вопроса стал потихоньку расправляться в знак восклицания. А когда ты, прервав мои домыслы на полпути, сам озвучил суть Тошноты, то тут уж это мое восклицание прозвучало во всеуслышание. Но выглядело оно не иначе как - «Тю!», выражающее клубок моих несогласий, возражений и скептицизма.

Я тогда думал: «он, видите ли, тотальное существование не может вынести! Смысла в нем не видит! Так чего же он тогда не самоликвидируется?»; «ха, деревья у него зыбятся, хотят сморщиться, рухнуть на землю и перестать существовать. Ага, настолько хотят сгинуть, что асфальт с бетоном пробивают, мешающие росту железяки в себя поглощают и фундаменты домов поднимают, чтоб самим крепче стоять»; «и все у него в таком безнадежном унынии, беспросветной тьме, грязной мгле, страшной жути и жутком страхе,  надо ему сказать: «Да брось ты, Жан-Батистович! Жить тяжело, но отказываться поздно ведь!». Всё в подобном духе думалось. Сразу же вспомнились эпохальные ощущения Венички из поэмы «Москва-Петушки». (Тебе данный самиздатовский хит советской интеллигенции тоже неведом, он только через 35 лет «сам издастся»):

«Я пошел направо, чуть покачиваясь от холода и от горя, да, от холода и от горя. О, эта утренняя ноша в сердце! О, иллюзорность бедствия! О, непоправимость! Чего в ней больше, в этой ноше, которую еще никто не назвал по имени? Чего в ней больше: паралича или тошноты? Истощения нервов или смертной тоски где-то неподалеку от сердца? А если всего этого поровну, то в этом во всем чего же, все-таки, больше: столбняка или лихорадки?

Ничего, ничего, — сказал я сам себе, — закройся от ветра и потихоньку иди. И дыши так редко, редко. Так дыши, чтобы за коленки не задевали. И куда-нибудь, да иди. Все равно, куда. Если даже ты пойдешь налево — попадешь на Курский вокзал, если прямо — все равно на Курский вокзал, если направо — все равно на Курский вокзал. Поэтому иди направо, чтобы уж наверняка туда попасть.
О, тщета! О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа — время от рассвета до открытия магазинов!»

Ерофеев знает толк в экзистенциализме, скажи! Так выразительно описать мироощущение алкоголика, ждущего открытия магазина! Вот и твой страдалец Рокантен девять десятых «Тошноты» ждет снятия своего «похмелья», только в отличие от Венички, ждет и понимает, что это ожидание безнадежно.



А я думал: «Так не бывает! Я не согласен! Любое похмелье, любая тошнота, любая беда проходит!».

А еще, Жан-Поль, я тогда думал: «а не сыграет ли твоя «Тошнота» злую шутку с теми, у кого разум не окрепший, или жизненный опыт слабый». Вот, допустим, попадает твой роман в руки какой-нибудь тонкой натуры, у которой во всех соцсетях пожизненный статус «Все сложно!!!» (не обращай внимания, про соцсети я тебе точно не буду рассказывать) или к разочарованной в жизни личности, к которой «самый лучший день заходил вчера», и окончательно убеждает ее в тщетности и абсурдности всего сущего и ее самой в том числе. Ничего же хорошего из этого не получится!

Ну и глаза мои на твоих строках не прекращали резать сумрак, мгла и серость. Я думал, ты, Жан-Поль, вообще не знаешь, что такое солнце. Ан-нет, знаешь! Оно у тебя: «холодное», «несмешное», «беспощадное», «знойное», «это солнце и синее небо - всего лишь обман», «выжженных солнцем», «солнце мешает», «солнцепек». Я и говорю - хуже чем мрак!

А по-поводу отсутствия смысла существования, вот тебе и твой соотечественник Бернар Вербер (через 40 лет начнет очень интересно сочинять) возражал, выражаясь о рецепте человека:

«Вы – химический собор, потрясающая конструкция, в которой соблюдены дозировки, баланс, механизмы взаимодействия почти немыслимой сложности. Ваши молекулы состоят из атомов, частиц, кварков, пустот, все это связано между собой электромагнитными, гравитационными, электронными силами, тонкость работы которых вам не доступна.
Все, что окружает вас во времени и пространстве, зачем-то нужно. Нужны вы. Ваша эфемерная жизнь имеет смысл. Она ведет вас не в тупик. Имеет смысл все. Действуйте. Сделайте что-нибудь, сделайте какое-нибудь небольшое дело в вашей жизни перед тем, как умереть. Вы родились для чего-то. Поймите, для чего вы родились.
Какова ваша, пусть крошечная, миссия?
Вы родились не случайно»


В общем, Жан-Поль, притянул ты мои возражения к себе максимально... А потом взял их и отпустил, как маятник, так что они ко мне же закономерно и вернулись. И когда последняя страница была дочитана, я в своих несогласиях естественно засомневался, за что тебе огромное спасибо! Потому что дрожжей в мою голову ты забросить сумел, а в том ведь и состоит главная миссия философии для человека - обратить внимание, спровоцировать и вынудить его подумать и сделать свой вывод самому. И в своей жизни заниматься поисками не единственного правильного пути, как биоробот, а искать дюжины запасных магистралей, дорог и тропинок. У тебя эта провокация получилась, хоть и с помощью сумрака, безысходности и абсурда. Но, как известно, настоящее понимание приходит после беды, прогресс без выхода за рамки невозможен и «не пройдя преисподней, вам не выстроить рай». Ты это показал, и совершенно не важно, согласен ли кто-то с тобой или нет. Путь Рокантена из пункта «существовать» в пункт «быть», из размытости в четкость, из вязкости в твердость и, самое главное, из стихийности в осознанность, более чем выразителен. А там уже любой читающий пусть сам себе решает что с этим делать: отбросить категорически или принять безоговорочно.

В общем «Тошнота» закончилась и закончилась благополучно! О солнце ты в завершении стал более ласково отзываться: «искрятся на солнце», «греются на солнце», «залито солнцем». Значит, пока оно не погаснет - еще посуществуем! Я перестал переживать за неокрепшие умы и тонкие души, которые будут твою «Тошноту» читать. Клин клином вышибают и под напором описанной тобой депрессии и безысходности любая другая просто растворится, я уверен!

В завершении я хочу вернуться к мысли о ведении дневника, которая мне понравилась в самом начале романа, и скажу, что я все-таки заведу свой журнал и начну его с этого письма тебе. Я теперь знаю зачем мне этот дневник нужен. Осознал! А по поводу мудрых философских мыслей (я в начале письма выразился, что их в романе незначительно) знай, что я слукавил. Всем желающим тут можно найти твои интересные высказывания и рассуждения об опыте, о том, чем приключения в жизни человека отличаются от не приключений, о вечной теме отношений мужчины и женщины и т.д. Беседа Рокантена и Самоучки о гуманизме и мизантропии потрясающая.

А по настоящему меня потрясло то, что я, начитавшись «Философских сказок» Николая Козлова (ты его точно не знаешь) и твердо решив написать свою, на последней странице «Тошноты» обнаружил намерение Рокантена бросить свой исторический труд и написать... сказку. У меня от этой информации рот открылся и уши зашевелились. У этой вселенной великое чувство юмора, а ты говоришь, что в ней смысла нет. Так что свою сказку я уже написал и в журнале она незамедлительно появится.

И последнее! Ты, Жан-Поль, на закате своих дней скажешь по поводу своего творчества такое:

«Мои сочинения неудачны. Я не сказал ни всего, что хотел, ни так, как я этого хотел. Думаю, будущее опровергнет многие мои суждения; надеюсь, некоторые из них выдержат испытание, но во всяком случае история не спеша движется к пониманию человека человеком...»

Ты прав - тебя будут читать, будут и опровергать, а некоторые индивидуумы тебе даже письма писать будут:) Я пожалуй напишу тебе еще одно, так как твоим сборником новелл «Стена», который наделает шороху в следующем 1939 году, я тоже не побрезговал и мне есть чего и о нем сказать. Так что, до следующего 1939 года, а пока: «Пока!»

Tags: Книги, Рецензии, Сартр, Философия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments